Евгений Дворжецкий. Жизнь и творчествоЕвгений Дворжецкий. Жизнь и творчество
За кулисами. Все о театреСквозь объектив. КиноНа экране. ТелевидениеБез грима. Дом, семья, друзьяРодительский дом. Родители, брат, книга В.Я. ДворжецкогоВ начало

В. Я. Дворжецкий. "Пути больших этапов"



II. Следствие

Ужасно медленно тянется время! День... час-минута... Мучительно... бесконечно.

Не вызывают. Не объясняют ничего. Надзиратель молчит. Выводят на прогулку одного, в закрытый дворик, на пятнадцать минут.

Два месяца - как десять лет! Шестьдесят дней и шестьдесят ночей... один. Мысли, мысли, мысли... Знают ли родители, где я? В Запорожье ведь задержали, на улице, и в квартиру не пустили за вещами. В подвале каком-то на соломе ночевал. На работе ничего не знают... В кузнечном цеху только стенгазету закончил. К празднику, к Октябрю. Не успел вывесить!.. Сволочи! Я им говорил - буду жаловаться! Молчат. И ремень брючный забрали. Три рубля остались в кармане. Эх! Пожалел! Надо было тогда халвы купить! Ведь хотелось! Не купил... а теперь куда их, три рубля?.. Из подвала еле-еле слышно кто-то поет: "Ты жива еще, моя старушка, жив и я. Привет тебе, привет!.." Гады! И поесть не дали... Который час, интересно?.. Люсенька... вчера утром письмо получил. Не ответил... Отобрали письмо... Фу! Солома какая-то вонючая... Холодно... Темно...

Утром загремели засовы, принесли поесть...

...Не могу...

- Выходи с вещами!

Какие вещи? Штаны в руке, чтобы не свалились... Куда? Может, выпустят? Как же! Знал бы, когда забирали, что это через адских десять лет будет, - сбежал бы! А ведь зря не сбежал! Можно было: в поезде повезли, в общем вагоне. Один охранник. И не связан был, и ремень вернули, и ничего не писали... А паспортов в то время не было еще вообще. Думал, ошибка. Разберутся - отпустят.

Такие вот мысли и сейчас даже, после двух месяцев одиночки...

А тогда? В Киеве повел меня мой охранник пешком, по Бибиковскому бульвару, в сторону Бесарабии. Очутился я в большом зале, а там - битком! Еле протиснулся. Сидели на полу, спина к спине, коленки в коленки. Всю ночь так. Сосед справа, пожилой, в пенсне, форменная фуражка инженера, говорит:

- Все сегодня поступили. Киевляне.

Угостил меня бутербродом. Памятная ночь. Человек двести пятьдесят... Утром разобрали, развезли.

В одиночке хуже - как в гробу... Поговорить бы с кем... На допрос не вызывают... Послезавтра Новый год - 1930-й...

Вдруг:

- На допрос!

- Как так? Ведь 31 декабря! От Лукьяновки до центра (управление ГПУ) в "воронке" далеко. А там:

- Руки назад! - И по лестнице наверх. Один этаж, два, три. Пролеты перекрыты сеткой (чтобы не броситься вниз головой). Все это как во сне и в то же время все осознается четко и ясно.

За письменным столом молодой человек в штатском. Расписался. Отпустил конвоира. Велел сесть.

Стул в двух метрах от стола, прикреплен к полу. Настольная лампа с зеленым абажуром. Уютно. Вежливые вопросы. Приятный голос.

- Фамилия? Имя? Отчество? Год рождения... - И т. д., и т. д. Все аккуратно записано на листке "Протокол допроса". Рядом папка с какими-то бумагами.

Пауза...

Долго перелистываются какие-то бумаги... Следователь внимательно читает, перечитывает, останавливается, задумывается, покачивает головой, ухмыляется, иногда внимательно поглядывает на меня, опять возвращается к бумагам, постукивает как бы в раздумье пальцами по столу, вздыхает... долго так... Тишина. Часы на стене тикают и... сердце.

Я ведь еще ничего не знаю! Первый раз. Что-то где-то когда-то читал, но... это со мной! И я не знаю, что все это игра. Думаю, что там, в бумагах, которые он так внимательно просматривает, что-то про меня написано! Что? Ну! Говори! Спрашивай!

Бесконечное молчание.

И вдруг щелкает выключатель, в лицо мне ударяет яркий свет. Я уже не вижу человека за столом, слышу холодный голос, резкие слова:

- Имейте в виду - органам известно все! В ваших интересах ничего не скрывать, признаться во всем, не пытаться нас обмануть!

- Я ничего не знаю... В чем вы меня обвиняете? Я ни в чем не виновен...

- Органы ГПУ никого зря не арестовывают! Ваше увиливание от чистосердечного признания будет расценено как враждебный выпад!

- Я не знаю, в чем мне признаваться...

- А вы признавайтесь во всем, - перебивает следователь, - Назовите всех и не надейтесь, что вам удастся что-нибудь скрыть от нас! Нам все известно!

Свет гаснет.

- Все изложите вот на этой бумаге и распишитесь. Входит еще один человек. Меня переводят к столику у стены, на котором бумага, перо, чернила.

- С вами останется дежурный следователь, я скоро вернусь.

Ушел. Тот, другой, сел на его место, закурил:

- Пиши, пиши давай!

Что писать? Что они хотят? Что им известно? А может, ничего не известно, может, поклеп какой? В чем могут обвинить? "ГОЛ" - это, конечно, "преступление", мы это знали и собирались тайно, но, во-первых, действия никакого не было, а во-вторых, никто же не знает про "ГОЛ", кроме нас, пятерых. Может, сболтнул кто? Из наших донести никто не мог! Если действительно "ГОЛ", я все возьму на себя. А может, на заводе что-то случилось? Там, кажется, лозунг какой-то сорвали недавно. Кто-то портрет Троцкого на демонстрацию вынес... А может, наша "Банда рыжих"? Павлика мы уже неделю не видели, может, его раньше забрали? Или, может, каникулы в Шепетовке? Там граница рядом... Коля Мовчан тогда предупреждал - не ходите на свадьбу. Мы пошли. Нас тогда в сельсовет привели. Мы студенческие билеты показали... Черт его знает!

Что же мне писать?

Ничего не буду! Пусть делают что хотят!

Сидел я, сидел у столика и мучился...

А "дежурному", видимо, нужно было идти Новый год встречать...

Меня увезли обратно в тюрьму.

Здравствуй, "родная" камера. Каша холодная... Уснуть надо. Попробуй, усни... Еще хуже, еще тревожнее стало... Это надолго... Надо жить!..

Со следующего дня я стал систематически заниматься гимнастикой и ходил по камере десять тысяч шагов. Обязательно десять километров! Ежедневно! Нечего ждать! Это надолго! Надо жить!

Месяц никуда не вызывали. Ни писем, ни передач, ни книг. "Следователь не разрешает". Приходил начальник тюрьмы: "Какие жалобы?"

Какие могут быть жалобы?

В соседних камерах та же картина. (Я уже перестукиваюсь.) Продолжается истязание томлением, сомнениями, неясными тревогами... С ума можно сойти!

Наконец повезли на допрос. Ночью. Со сна. Снова следователь начал меня "пугать".

- Обстоятельства осложняются. Если вы будете продолжать так себя вести, придется ужесточить условия содержания.

И я начал "хитрое наступление", начал говорить что-то о заводе, о "Банде рыжих", о Шепетовке со свадьбой, говорил долго и невразумительно. Наконец следователь перебил раздраженно:

Что вы мне голову морочите, рассказывайте, где вы собирались и как сговаривались свергнуть Советскую власть!

Я понял, все дело в "Группе освобождения Личности"! Наконец я избавился от сомнений! Теперь я знаю, чего от меня хотят. Рано ты прекратил "пытку", друг следователь. Теперь я спокоен: "ГОЛ" - это моя идея! Мое убеждение. Имей мужество признаться.

Но откуда узнали? Ничего. Я все скажу. Скажу всю правду, а называть никого не буду.

- Давайте бумагу!

К утру исписал четыре страницы.

Вот что я там изложил: "Да - личность! Масса безлика. Человек! Его талант, способность, призвание, его ум, красота, все - индивидуально! Нельзя всех стричь под "одну гребенку". Долой "прокрустово ложе"! Только свобода личности - путь к максимальному раскрытию человеческих способностей с наибольшей пользой для общества! Вот идея "ГОЛ". Интеллигенция - передовая часть общества! И не следует "разрушать до основанья" веками созданную культуру и искусство. Да, читали Спенсера, Гегеля, Достоевского и социалистов-утопистов. И монархистов. Все читали, что удавалось доставать, и считаю, что это не вредно, а наоборот, полезно для каждого. И несправедливо ограничивать личность человека и навязывать ей "твердые установки поведения", запрещать анализировать события, запрещать думать. Это против природы Человека".

Все, все подробно писал. Цель была - не скрывать свои идеи и проповедовать Свободу. И декабристов вспомнил, и французскую революцию, и революционеров-демократов, и победу Октября. Никто не собирался "низвергать" Советскую власть, но пытаться совершенствовать ее - долг каждого честного человека.

А рассказывать что-либо о "соучастниках", о своих единомышленниках я не намерен.

Было уже утро...

А днем меня опять увезли на допрос. Не успел выспаться, не успел поесть. Привели в тот же кабинет. Двое незнакомых.

- Следователь Шмальц уехал. Я буду вести твое дело.

- Мы с тобой покруче поговорим, - продолжал следователь. - То, что ты тут нацарапал, уже на "десять лет" хватит, но если честно расскажешь все о вашей контрреволюционной организации, будет тебе облегчение. Обещаю. Сколько народу было? Кто именно? Где собирались? С кем связаны? Давай все выкладывай!

- Я свои показания больше ничем дополнить не могу - все написал, как было. Я за все отвечаю. А товарищей своих называть не буду.

Помощник следователя подошел и прикрепил меня к стулу, на котором я сидел, двумя ремнями, - к спинке и к сиденью. Я не мог понять, зачем. Бить будут? И не привязывая можно бы.

И вдруг я почувствовал какую-то помеху на сиденье, прямо против копчика... Через час страшная, жгучая, ноющая боль пронизывала позвоночник до самого затылка. Онемели руки и ноги, потемнело в глазах, из носу пошла кровь. Я уже даже не слышал вопросов, но не мог не кричать, помню, развязали меня. Двое надзирателей на лифте спустили меня в подвал, в карцер. Я там отдохнул... на бетонном полу.

Не знаю, сколько времени прошло... Поднял меня надзиратель сапогом в бок. Суп принес, хлеб.

- Давай, пошли на оправку! Ну да! "Пошли!" - ноги ватные, не держат. Все человек может вынести! Через пару часов я уже двигался, как живой.

1 Тогда я впервые услышал фамилию следователя, которого потом увидел в лагере, на острове Вайгач в августе 1933 года. Подошел первый корабль, высаживался очередной этап заключенных. Я встречал прибывших, искал актеров, исполнителей для "живгазеты". Среди заключенных я узнал Шмальца. Он меня тоже узнал. К сожалению, я не успел с ним поговорить. На этом же судне я был отправлен на материк

И опять был на допросе, и опять ничего не сказал! Когда начинал кричать, рот завязывали полотенцем. Глупо: а если вдруг захочешь сказать? Ничего... Поймут: опытные. Глазами "скажешь".

Вот таким способом и не раз выясняли мои следователи "обстоятельства дела".

Прошел год...

Я уже передачи получал от мамы, книги мне приносили, стихи писал. Не стригся ни разу - волосы на плечах... Ничего не подписывал. Били. Иногда держали на допросе сутками.

Сознание терял. Есть не давали. Следователи менялись, ели при мне жаркое, пили пиво.

Однажды, в мае уже, после длительного моего молчания следователь приказал увести меня, передав конвоиру какую-то бумажку. В лифте спустились в подвал. Я думал - опять карцер. Нет. Поворот направо. Железная дверь. Часовой.

- Забери, - сказал конвоир и передал бумажку часовому. Часовой открыл дверь и велел идти вперед. Длинный низкий каменный коридор, маленькие лампочки под потолком, под ногами лужи. За мной - шаги часового. Впереди - стена. Тупик.

- Стой! Руки на затылок! Не поворачиваться! - Щелкнул замок пистолета...

Кирпичная стена... следы от пуль... Стоял, ждал... Почему-то смешно показалось вдруг.

Ну!

Ни о чем не думал. Тошнило только.

Часовой повел меня обратно.

Не помню, как я оказался в "черном вороне".

Жизнь продолжалась. Май... Июнь... Июль... Август... Сентябрь... - это не месяцы, это - века.

Еще один допрос. Незнакомый следователь велел написать подробную биографию. Написал. А в сентябре - очная ставка. Передо мной - друг мой, студент Василевский, член пятерки!

- Знаком? Как фамилия?

- Василевский.

- Вместе работали?

- Учились вместе.

- Где встречались?

- В институте, в польском клубе.

- Назовите, с кем еще встречались.

- У нас много студентов.

- Подпишите. Оба.

Подписали. Всё...

А в ноябре я очень быстро подписал последнюю "бумажку": "Решением особого совещания (окрэмой нарады) по ст. УК 58, пункты 11, 54/12 У К УССР приговорен к десяти годам с отбыванием в СОЛОВКАХ".

Меня перевели в общую камеру. Разрешили свидание с родителями. Я сумел даже передать маме свои записки, стихи и... волосы! Когда меня переселяли, велели постричься. Я отказался. Я за этот год стал закоренелым "узником". Вел себя независимо и, честно говоря, зачастую глупо. Ну, кому я и что хотел доказать своей "романтикой"? Но с волосами - это принципиально! Я не хотел потерять независимость! Я внушал себе, что я свободен! Пользовался всеми возможностями, чтобы доказать это себе, чтобы утвердиться. В общем, я отказался стричь волосы. Начальник пришел меня уговаривать. Я поставил условие: согласен постричься, но... переводите меня в общую камеру, а через час пусть придет парикмахер и спросит: кто желает постричься? Я выйду и скажу: "Я желаю". Так и поступили. И волосы длинные мои я потом передал маме. Через десять лет они еще сохранялись.

Собирают народ в пересыльную камеру... Жаль, привык. Прощай, тюрьма! Ой ли? Много тюрем еще ждало меня: Лубянка, Бутырка, Вятка, Архангельск, Омск... Но это - впереди. А пока - в путь!

Назад | Далее

Создание и поддержка сайта - Студия Веб-Мастер, хостинг - ТБ.

Rambler's Top100 Rambler's Top100