Евгений Дворжецкий. Жизнь и творчествоЕвгений Дворжецкий. Жизнь и творчество
За кулисами. Все о театреСквозь объектив. КиноНа экране. ТелевидениеБез грима. Дом, семья, друзьяРодительский дом. Родители, брат, книга В.Я. ДворжецкогоВ начало

В. Я. Дворжецкий. "Пути больших этапов"



XIII. Омские ИТЛК

1942 год. Лагерь. ОЛП-2 (Отдельный лагпункт № 2). Обычная, знакомая картина. Такие же бараки, нары... Такие же поверки, разводы, отбои, "шмоны". Такая же пайка и баланда. Людей очень много. Тесно, грязно, холодно, голодно. Зона освещена электричеством, а в бараках — фонари "летучая мышь", железные печки-"времянки", трехэтажные нары, соломенные тюфяки. Люди все кажутся одинаковыми, одинаково грязно, плохо одеты, заросшие. Интеллигентных людей мало, уголовников мало. Такое впечатление, что это даже не люди — отупевший, безвольный "скот". Не принято спрашивать: "За что?" И так ясно, что ни убийц, ни грабителей, ни вообще преступников здесь нет — таких или расстреливают, или содержат в другом месте, тут — трудовой лагерь, "принудиловка". Общие работы — разгрузка железнодорожных вагонов, рытье котлованов под фундамент зданий, строительство овощехранилищ, дорог, насыпей, прокладка канализационных труб.


1992 г. Справка о реабилитации по делу, начатому в 1929 г. Через 63 года !

В лагере много немцев. (В области были немецкие колонии.) Прогульщиков много, "расхитителей". Действовали строгие указы и военного времени, и от седьмого августа — Указ, по которому за собирание колосков после уборки урожая давали десять лет! Нужны были дармовые рабочие. Слабые получались эти рабочие... Война, очередной голод. В лагере только лозунги: "Все для фронта!" А хлеба по 200 граммов давали и баланда — вода и капуста. Пухли от голода. Двигались с трудом. Очень много "отходов" было — не способны были подняться с нар, умирали. Больничный барак не вмещал всех. Пеллагра и цинга косили людей. Не успевали вывозить мертвых. Стали "актировать" — доходяг выпускать на волю, а они двигаться не могут! Ничего — лишь бы за ворота... Местных все же иногда подбирали родственники, а иногородние так и оставались там, куда успевали доползти, ими уже другая служба занималась. А жестокость оправдывалась "военным положением в стране".

Идет, бывало, колонна на работу мимо овощехранилища. Остатки гнилой картошки белеют в темноте подсохшим крахмалом, все уставились с жадностью, смельчаки — один, другой — бросаются, подбирают эту гниль, запихивают в карманы, в рот... В них стреляют — "Назад!" Конвой выполняет свой долг: "Шаг вправо, шаг влево — оружие применяется без предуп-реждения..." Кто-то там остался, пробитый пулей. Ничего — "актируют". Тоже ведь фронт, только "похоронки" не отсылают родным.

Лагерь недалеко от города, сияние видно, гудки заводов слышно. Развод рано — темно еще. Слякоть, дождь. Куда сегодня? Неизвестно. Молча идут. Шлепают шаги, тяжелое дыхание, кашель...

И вдруг из темноты далекий женский голос:

"Ко-оля-а!" и еще: "Ко-о-оля-а!" и еще один: "Ива-а-ан!" Идущий впереди поднял голову, приостановился:

"Ой... Мария! Она..." А там: "Ива-а-ан!" — "Ма-ша-а!" — "Прекратить разговоры!" Пошли дальше шлепать по грязи... Кончилось "свидание". А все еще доносится: "Ива-ан!" — "Ко-о-ля-а!" — "Же-е-еня-а!"

Как они там, бабы, живут? Как справляются/ Ребятишки как? Свидания не дают, а письма только

через полгода разрешат.

Пришли Разгружать кирпич! Хорошо. Копать мокрую глину труднее. А ноги в коленках сгибаются с трудом — распухли... Рассвет. "Начинай!" "Давай!" Тяжелое, больное слово это: "Давай!" И въелось это слово бичом этаким в нашу речь, в нашу подневольную жизнь! "Давай!" Со всей гадостью лагерной, с матерщиной, через все котлованы и лесоповалы, как призыв к "светлому будущему" — "ДАВАЙ!"

Тут будка-сторожка стрелочника, печка, уголь есть, тепло. Охранник разрешил заходить погреться. Ведро нашли, воду. Собачонку мужики принесли. Заманили ее - "Тютя! тютя!" — приласкали, погладили и... убили. Просто — головой об рельс. Ободрали — и в ведро! Пятеро — один варит, остальные работают, по очереди. Соли достали у стрелочника. Сварили, съели впятером все и бульону полведра без хлеба съели. Как все завидовали им!! А что? Вареными собаками, говорят, люди туберкулез лечат. А голодные зеки что хочешь съедят! Зеки — тоже люди!..

Всего месяца четыре пришлось мне побывать на общих работах. Нарядчик "отыскал" меня и направил как чертежника в мастерскую Туполева. Было нас там десять человек. Два конвоира водили нас ежедневно в пустую контору, где мы чертили разные детали по указанию приходившего к нам изредка бесконвойного инженера. От лагеря пять километров. Двух-трехчасовая прогулка была очень полезной. На месте мы сами себе варили суп из "сухого пайка". Никак не могли уложиться в норму - съедали за два дня все, что полагалось на десять. Но утреннюю и вечернюю кашу нам давали в лагере, хлеб тоже. Жили. Туполева мы не видели ни разу, инженера-конструктора фамилию не помню, помню инженера Оттена, который тоже заходил к нам. Он был из ЦАГИ, уже пятнадцать лет в заключении, а в Омский лагерь прибыл недавно. Три месяца я работал чертежником, пока не организовал культбригаду.

Центральная культбригада создавалась постепенно, КВЧ иногда проводила в клубе мероприятия. Приказ ли какой надо было зачитать, доклад ли сделать, это всегда должно было заканчиваться художественной самодеятельностью. Однажды я выступил с чтением Маяковского и тогда же присмотрел некоторых участников. Меня Кан-Коган, начальник КВЧ, похвалил. А я ему предложил подготовить программу к Октябрьской годовщине. Был на неделю освобожден от всяких работ, подобрал исполнителей, составил программу и начал репетировать. Иван Туляков — баянист, Виталий Банных, Лида Тарасова, Шешин — вот ядро будущей культбригады. После нескольких удачных выступлений последовал приказ начальника управления "о создании центральной культбригады под руководством з/к Дворжецкого".

Нас совсем освободили от общих работ, выделили отдельный барак, выдали новое обмундирование, разрешили мне подбирать людей из всех новых этапов, составить репертуар и действовать.

И мы начали действовать. Пять. Десять. Двадцать пять человек! Я собрал актеров, музыкантов, литераторов, певцов, танцоров (мужчин и женщин, молодежь и пожилых) и, не хвалясь, скажу, завоевал и лагерь, и управление. Нас хвалили, поощряли, премировали и, конечно, нещадно эксплуатировали, посылали на "гастроли" во все лагеря и колонии Омского управления. А нам это не мешало. Мы были нужны — это главное! Везде с успехом выступали, нас везде ждали. Мне это доставляло радость, я видел, что наша деятельность облегчает жизнь людям в заключении.

Мы выступали в бараках, в цехах, на строительных площадках, в поле во время сельскохозяйственных работ, в клубах, на разводах, при выходе на работу и при возвращении людей с работы. Я все больше и больше влезал в организацию быта заключенных. Это они видели, чувствовали и ценили.

Уже потом, когда наша бригада окрепла, появился "Дядя Клим". Вскоре он стал не только самым популярным номером, но превратился в "клич", что ли, стал "защитником", "символом правды". К "Дяде Климу" обращались за помощью, угрожали "Дядей Климом", ждали его вмешательства и поддержки. А это был раешник, сочиняемый мной на местные, актуальные, острые темы. Каждый раз заново. Обычно в самом финале выступления я вынимал из кармана бумагу и говорил: "Вот опять получил я письмо от Дяди Клима*". И уже в зале аплодисменты, визг, смех. Начинаю читать:

Здравствуйте, дорогие братцы зеки!
Все вы люди, все человеки...
Желаю вам скорее выйти на свободу,
Там осталось уже мало народу.
Почему-то все подряд
Попасть в зону норовят.
Плохо, видать, там люди живут
И думают, что лучше тут.
Я думаю, понятно вам,
Что плохо живется и тут, и там.
Война замучила! Четыре года...
Кончится война — будет свобода!
Выходит — надо стараться:
Помогать с фашистами драться.
Кто как может, пусть поможет.
Все годится, лишь бы
Победы добиться!
А я вот слыхал, что
Петрова бригада Считает,
что работать совсем не надо.
Мы, мол, и так, ей-богу,
работаем очень много.
Два раза копнули лопатой
И уже бегут за зарплатой!
Правда, у нас нету зарплат,
Зато кругом блат.
И на кухне кантуются ребята
По причине блата,
И в хлеборезку тоже
Только свой устроиться может
И своему же поможет!
Иной научится по фене ботать
И кричит: "Я не дурак!
Все равно мне, где работать,
Лишь бы не работать — Проживу и так!"
А вот семеновцы из второй колонны
Выгрузили цемента 44 тонны,
И кирпича три вагона.
Молодцы, вторая колонна!

И т. д.

Со временем мифический "Дядя Клим" превратился в реальное лицо — в меня. Меня стали называть дядей Климом, писали мне письма, с жалобами обращались...

Острые критические выступления с эстрады (а шутам и комедиантам все дозволено) помогали где-то улучшить питание, облегчить режим и прочее. Я начисто отключил себя от сознания, что я нахожусь в лагере, что я без всякой вины, несправедливо оторван от семьи, лишен свободы, театра... Я жил! Я занимался любимым делом. Я верил, я видел, что мы помогаем преодолевать чувство безнадежности, чувство неволи. Мы воодушевляли людей и сами обретали чувство свободы. Все для фронта, все для победы, искренне, в меру сил и своих возможностей!

Лагерь преобразился за два года!

Были созданы два образцовых барака, проведено электричество, получено постельное белье, сделаны кирпичные печи. Построен еще один больничный барак. Появились медикаменты и врачи. Лучшим рабочим на разводе стали выдавать молоко и дополнительный хлеб. Ежедневно играл оркестр, я обращался с речами:

"Друзья! Товарищи! Наши сыновья, братья, отцы сражаются на фронте, кровь проливают, защищая Родину! Мы своим трудом обязаны помочь..." и т. д. "Мы заключенные — это горе, но помните, что самое страшное горе — это война! Наши родные на воле тоже голодают, но трудятся и отдают все свои силы, помогая Красной Армии громить врага..."

Я в любых условиях искал и находил возможность творчества, возможность полезной деятельности — это помогло мне сохранить человеческое достоинство.

Со временем наша культбригада окрепла и расширилась. Нам помогали начальник КВО и главный бухгалтер управления Мазепа, который создал струнный оркестр народных инструментов. В этом я совершенно не разбирался, но все же выучился играть на домре-альте. За один только первый год наш коллектив провел 250 выступлений в клубах разных лагпунктов и, пожалуй, столько же в бараках, в поле и на стройплощадках. Это был воистину колоссальный труд. Приходилось сочинять, репетировать, собирать материал, много читать, писать. Двенадцать новых программ в год! И помнить надо, что мы в лагере, что мы

заключенные, связаны, как и все зеки, режимом, строгими законами лагеря — поверки, обыски, отбои, бани, конвои и пр.

Мне была разрешена переписка раз в месяц и передача раз в месяц. Жена передавала мне книги и эстрадные миниатюры, которые я просил. Свидания не было ни разу. Мучительно было постоянно чувствовать свою беспомощность, зная, что они голодают, что Владик болеет, что жена, уходя на работу, запирает ребенка на ключ, что однажды он съел мыло, что он плохо одет, что в квартире не топят. Мальчику уже пять лет! Мне удалось тут сшить ему два костюма — матросский белый (брючки, френч с погонами, фуражка с крабом) и красноармейский (защитные бриджи, гимнастерка с погонами, пилотка со звездочкой, сапожки брезентовые и даже золотая звездочка героя). Нам шили униформу, материала было много, и портные с удовольствием выполнили мою просьбу. Труднее было передать все это. Рискнул помочь мне сам начальник КВЧ, Кан-Коган.

Здесь, в Омске, Кан-Коган, Софья Петровна Тарсис, инспектор КВЧ, очень помогали. А особенно Гусарова Мария Васильевна, инспектор КВО, не только постоянно снабжала нашу бригаду литературой, материалом, не только была нашей заступницей в трудные минуты, но и выполняла частные поручения и просьбы, не всегда безопасные для нес. Нельзя забывать, что лагерный режим запрещал всякую связь вольнонаемных, в том числе и начальства, с заключенными по 58-й статье.

В культбригаде не было плохих людей. Люся Соколова — поэтесса, актриса, много писала по моему заданию — частушки, репризы. Десять лет ей "особое совещание" присудило за стих: "Сталин — это тень, перекрывающая солнце над Россией..." или что-то в этом роде. А бывший редактор "Омской правды" (фамилию не помню, обнаружил я его в очередном этапе, больного, опухшего, почти слепого — очки потерял, зубы выбиты, грязный, заросший — кошмар!) — три месяца мы его откармливали, отмывали, лечили, одевали. Отличный журналист! Десять лет — "особое совещание". Он, видите ли, утверждал, что пакт с Германией был ошибкой. А Пигарев Василий!

Талантливейший человек! Инженер. Десять лет — "особое совещание". С 1937 года сидел в разных лагерях. Мастер на все руки, музыкант, композитор, механик, изобретатель, актер. Когда я освободился, он стал руководителем. Чудесный, добрый, интеллигентный человек! В Таганроге осталась у него семья... Матвей Фридман — музыкант, великолепно играл на саксофоне, дирижер нашего оркестра... Получил пять лет от "особого совещания" за то, что однажды вздохнул: "Ой! Когда это кончится!.." Марыся Войтович, польская актриса, в 1939 году приехала в Ленинград навестить родственников, застряла там, когда началась война. Выразила возмущение и была сослана в Ишим, а оттуда в лагерь на десять лет за то, что сочувствовала интернированным польским солдатам. Научилась говорить по-русски. Великолепная актриса, певица, очаровательная женщина. Был у нас еще прекрасный скрипач из оркестра Эдди Рознера. Бывало, мы заслушивались — до слез... Громов — прекрасный исполнитель старинных романсов, бас. Коля Есин — артист цирка. Надя Горбачева, Мицкевич, Шешин, Лида Тарасова, Ваня Туляков — душа коллектива, баянист, талант, сочинитель, трудяга неугомонный! Виталий Банных. Он сочинял и исполнял клоунады, участвовал в танцах, скетчах, играл на домре. Кроме этого, Виталий был художником: оформлял наши концерты, рисовал программки, писал лозунги, плакаты, "молнии". Таня Сугробова, Петровская, Корчагин, Маша Шкабура — замечательные ребята, культбригадовцы мои!

Но лагерь есть лагерь. Мы постоянно находились под наблюдением оперуполномоченного и коменданта. И в карцер нас сажали "за нарушение режима", и обыски устраивали нередко, и в этапы отсылали, и на репетициях торчали. Все было. После отбоя и нам не разрешалось передвигаться по территории, задерживаться в клубе, находиться женщинам в мужском бараке. Я как-то собрал всех и читал "Принцессу Грезу" Ростана:

Люблю мою грезу прекрасную,

Принцессу мою светлоокую,

Мечту дорогую, неясную,

Далекую...

Слушали ребята, плакали... Было уже очень поздно. Ворвались оперативники и забрали всех женщин в карцер.

Был еще случай во время концерта. Я в качестве ведущего объявил: "В зрительном зале находится мой друг Саша Акчурин. Сегодня у него день рождения. Посвящаю ему свое исполнение стихотворения Максима Горького "Песня о Соколе":

О, смелый Сокол! В бою с врагами истек ты кровью!

Но будет время, и капли крови твоей горячей

Как искры вспыхнут во мраке жизни

И много смелых сердец зажгут

Безумной жаждой Свободы, Света!..

Меня тут же после концерта забрали в карцер на пять суток! Ведь Саша Акчурин — враг народа! "особое совещание", статья 58, срок десять лет. А я ему:

Пускай ты умер, но в песне смелых и сильных духом

Всегда ты будешь живым примером, призывом гордым К свободе, к свету!

Даже начальник лагеря Бондарчук не смог меня высвободить — пять суток! Хорошо, что срок не добавили.

А все-таки несли мы свет в это темное царство, слава Богу! Бывало, заходим в барак, грязный, темный, вонючий... Фонарь под потолком, дым от печурки, вонь от сохнущих портянок. И людей-то не видно. Лежат, сидят тени какие-то, тишина гробовая. Зажигаем четыре фонаря, баян заиграл, девушка красивая сбрасывает бушлат, остается в светлом открытом платье, высоким голосом запевает "Любушку". "Братцы! Ребята! Не падайте духом! Скоро свобода! Надо жить! Нас ждут на воле жены, матери, друзья!" И люди открывают глаза, люди, подыхающие, встают, поднимаются, улыбаются... Живут! "Недолго уже! Война кончится — всех освободят!"

"Недолго уже!" Война кончилась. Всех не освободили, но мой срок подошел к концу.

И опять воля! Воля ли?

Кончились мои "пути больших этапов". Но я продолжал ощущать нашу жизнь как большой Лагерь, размером со всю нашу страну.

Удивительно успешно разрушили мы до основанья старый, традиционный уклад жизни, а построили лагерную систему.

И лагерный жаргон, и взаимное недоверие, и нравственный принцип: "Бери все, что плохо лежит" и "Настучи на другого, пока он не успел на тебя настучать". И еще — скотское иждивенчество: "Скажут, что надо; дадут, что надо; пошлют, куда надо; решат, как надо... Молчи! Жди! В крайнем случае проси. И будь благодарен!"

"Будь благодарен за все! Всегда "Спасибо!".

"Спасибо Великому Сталину..."

"Спасибо родной партии..."

"Спасибо родному коллективу за то, что вырастил и уберег..."

"Спасибо за наше счастливое детство!" "Спасибо за нашу веселую юность!" "Спасибо за нашу обеспеченную старость!" (Хочется сказать: "Спасибо за место на кладбище", но это за тебя скажут близкие.)

"Спасибо!"?

В то время как каждый человек имеет право на все это.

В то время как каждый человек — это личность. Неповторимая!

Более шестидесяти лет прошло со времени моего осуждения "за контрреволюционную пропаганду и агитацию", а я и сейчас готов вести ту же самую "агитацию" во имя подлинной свободы и раскрепощения личности.

И, ей-Богу, готов пройти заново, если это нам поможет, все эти этапы — ЭТАПЫ БОЛЬШОГО ПУТИ.

Назад

Создание и поддержка сайта - Студия Веб-Мастер, хостинг - ТБ.

Rambler's Top100 Rambler's Top100